Пойма расплачивается

Итоги форсирования Грабека у Пустувки

Артиллерия смолкла над старицей Грабека только к пяти утра. Но тишина, встающая теперь над камышом и вывороченным ольшаником у Пустувки-Гурней, тяжелее и страшнее любой канонады — потому что она стоит над рядами тел, разложенных на брезенте у переправы.

Скажу это прямо, потому что наверху никто не запишет: цена этой ночи чудовищна. От 611-го отдельного штурмового батальона к рассвету осталось сто восемь человек из четырёхсот семидесяти; в переправлявшемся первым по разбитому понтону 618-м из ста тридцати человек штурмовой группы к берегу вышли двадцать девять. Это не строчки в санитарной сводке, которые вернутся из тыловых госпиталей через месяц. Это выпотрошенные батальоны, лежащие сейчас на болотистом левом берегу и удерживающие клочок ивняка, за который заплачено в пять раз дороже, чем он стоит.

Хуже всего то, кому этот счёт достался. Возьмите списки 611-го и 618-го и посмотрите, откуда призваны эти ребята: чувашские деревни за Сурой, поволжские сёла у Мариинского Посада, глухие районы Марий Эл, куда рейсовый автобус ходит по средам. Именно они первыми ложились под польские пулемёты на понтонной ленте. В сельской общине с восьмьюдесятью дворами гибель дюжины парней означает, что школа закроется навсегда, две трети трактористов исчезнут за одну ночь, а песни на родном языке начнут стихать. Их будущее сгорело в польском торфянике ещё до того, как они добрались до пограничного камня.

А в тылу, где полагалось бы восстанавливать дисциплину, снова расцветает дедовщина. Уставшие взводные отводят глаза, пока сломленные «старики» апрельского пополнения вымещают злобу на восемнадцатилетних. Это не воспитание, а гниение изнутри. В той армии, где я служил, братство и железная дисциплина держали нас в живых против настоящего противника; то, что творится сейчас в тыловых лагерях у Кологонтов-Дольне — это не воинская гордость, а мерзкий распад отчаявшихся людей, набрасывающихся на своих же.

А за колючкой контрольно-пропускного пункта у Мравчиц нас уже ждут чехи и путь на Остраву.

Они окопались вдоль дамбы рыбхоза Лесна Рыбничек, получают подкрепления по железной дороге и знают, что мы придём. Взятие моста у Мравчиц, а за ним и Остравы, может выглядеть блестящим рубежом на штабной кальке, но нынешним темпом мы этот путь пройдём, только вычерпав до дна наши поволжские сёла и малые нации. Если ради того, чтобы прорвать Моравские ворота, мы истратим последних юношей Чувашии и Марий Эл — что мы принесём домой? Оккупированная земля не спасёт нацию, которая выпотрошила себе душу и убила собственную молодёжь, чтобы туда прийти.